Неточные совпадения
«Ты мог бы не делать таких глупостей, как эта поездка сюда. Ты исполняешь поручение группы людей, которые мечтают о социальной
революции. Тебе вообще никаких
революций не нужно, и ты не
веришь в необходимость
революции социальной. Что может быть нелепее, смешнее атеиста, который ходит
в церковь и причащается?»
Все это люди, которые
верят в необходимость социальной
революции, проповедуют ее на фабриках, вызывают политические стачки, проповедуют
в армии, мечтают о гражданской войне.
Он понимал, что на его глазах идея
революции воплощается
в реальные формы, что, может быть, завтра же, под окнами его комнаты, люди начнут убивать друг друга, но он все-таки не хотел
верить в это, не мог допустить этого.
— А голубям — башки свернуть. Зажарить. Нет, —
в самом деле, — угрюмо продолжал Безбедов. — До самоубийства дойти можно. Вы идете лесом или — все равно — полем, ночь, темнота, на земле, под ногами, какие-то шишки. Кругом — чертовщина:
революции, экспроприации, виселицы, и… вообще — деваться некуда! Нужно, чтоб пред вами что-то светилось. Пусть даже и не светится, а просто: существует. Да — черт с ней — пусть и не существует, а выдумано, вот — чертей выдумали, а
верят, что они есть.
— Наивно не
верить. Вы, вероятно, притворяетесь, фальшивите. А представьте, что среди солдат, которых офицер ведет на врага, четверо были выпороты этим офицером
в 907 году. И почти
в любой роте возможны родственники мужиков или рабочих, выпоротых или расстрелянных
в годы
революции.
— Ты что же:
веришь, что
революция сделает людей лучше? — спросила она, прислушиваясь к возне мужа
в спальне.
Но
в то, что они сделают
революцию, — не
верю.
Рыженького звали Антон Васильевич Берендеев. Он был тем интересен, что
верил в неизбежность
революции, но боялся ее и нимало не скрывал свой страх, тревожно внушая Прейсу и Стратонову...
После Июньских дней я видел, что
революция побеждена, но
верил еще
в побежденных,
в падших,
верил в чудотворную силу мощей,
в их нравственную могучесть.
В Женеве я стал понимать яснее и яснее, что
революция не только побеждена, но что она должна была быть побежденной.
Да, это были дорогие слезы; одними я
верил в Россию, другими —
в революцию!
От Гарибальди я отправился к Ледрю-Роллену.
В последние два года я его не видал. Не потому, чтоб между нами были какие-нибудь счеты, но потому, что между нами мало было общего. К тому же лондонская жизнь, и
в особенности
в его предместьях, разводит людей как-то незаметно. Он держал себя
в последнее время одиноко и тихо, хотя и
верил с тем же ожесточением, с которым
верил 14 июня 1849
в близкую
революцию во Франции. Я не
верил в нее почти так же долго и тоже оставался при моем неверии.
Почти все
верили в верховенство разума, все были гуманистами, все защищали универсальность принципов демократии, идущих от французской
революции.
Я могу признавать положительный смысл
революции и социальные результаты
революции, могу видеть много положительного
в самом советском принципе, могу
верить в великую миссию русского народа и вместе с тем ко многому относиться критически
в действиях советской власти, могу с непримиримой враждой относиться к идеологической диктатуре.
Революция отрицает мир злой и несправедливый, старый мир, и
в отрицании она иррационалистична, стихийна, но она же
верит в создаваемый ею мир добрый и справедливый, и тут она рационалистична, идеалистична, утопична.
Для судьбы России и русского народа поразительно, что до
революции Россией правил человек, который не
верил в человека и имел нигилистическое отношение к миру, и после
революции правил человек, который тоже не
верил в человека и имел нигилистическое отношение к миру.
Он
верил, что мир вступил
в эпоху пролетарских
революций.
А другой символический поэт, Андрей Белый, восклицает
в одном стихотворении: «Рассейся
в пространстве, рассейся Россия, Россия моя». Поэты того предреволюционного времени были мистиками, апокалиптиками, они
верили в Софию,
в новые откровения, но
в Христа не
верили. Души их были не бронированы, беззащитны, но, может быть, именно поэтому они были открыты к веяниям будущего, восприимчивы к внутренней
революции, которой другие не замечали.
Не только
в природе, но и
в истории есть эта хаотическая, буйная стихия. И Тютчев предчувствует исторические катастрофы, торжество сил хаотических, которые опрокинут космос. Тютчев консерватор, который не
верит в прочность консервативных начал и устоев. Он строит реакционную утопию для спасения мира от хаотической
революции. Он воображал, что христианством можно пользоваться как консервативной силой. Его чисто политические стихотворения слабы, замечательны лишь его космические стихотворения.
— Что?! — Матрос вскочил на ноги и с тесаком ринулся на Катю. — Не устроим?! — Он остановился перед нею и стал бить себя кулаком
в грудь.
Поверьте мне, товарищ! Вот, отрубите мне голову тесаком: через три недели во всем мире будет социальная
революция, а через два месяца везде будет социализм. Формальный! Без всякого соглашательского капитализму!.. Что? Не
верите?!
И что же вышло? Сначала, действительно, обывателям казалось несколько странным, что выискался такой помпадур, который не
верит в бунты, но мало-помалу и они начали освоиваться с этим взглядом. Прошел год, прошел другой, снегири свистали и щебетали во всех рощах, а
революций все не было.
— Не только
в революции, я даже
в черта не
верю! И вот по какому случаю. Однажды, будучи
в кадетском корпусе, — разумеется, с голоду, — пожелал я продать черту душу, чтобы у меня каждый день булок вволю было. И что же-с? вышел я ночью во двор-с и кричу: «Черт! явись!» Ан вместо черта-то явился вахтер, заарестовал меня, и я
в то время чуть-чуть не подвергся исключению-с. Вот оно, легковерие-то, к чему ведет!
Васса. Не
веришь, а ругаешься. Ничего, ругай. Ругаешься ты потому, что не понимаешь. Ты подумай, что ты можешь дать сыну? Я тебя знаю, ты — упрямая. Ты от своей… мечты-затеи не отступишься. Тебе
революцию снова раздувать надо. Мне — надо хозяйство укреплять. Тебя будут гонять по тюрьмам, по ссылкам. А мальчик будет жить у чужих людей,
в чужой стороне — сиротой. Рашель, помирись — не дам тебе сына, не дам!
Такое упорство со стороны Бенни было тем понятнее, что он был действительно фанатик и социалист до готовности к мученичеству и притом
верил, что Александр Иванович так грубо ошибаться не может и что
революция в России действительно где-то есть, но только она все от него прячется.
Достоевский проповедовал, что русский народ — народ богоносец. Лучшие русские люди
верили, что
в скрытой глубине русской народной жизни таятся возможности высших религиозных откровений. Но вот грянула
революция и привела
в бурное движение необъятное море народной жизни. Народ, безмолвствовавший тысячу лет, захотел, наконец, выговориться.
— Прямо сказать — не на земле люди живут, а
в самой земле, вплоть по маковку. Алексей верные слова говорит: сожрал мужичок Великую
Революцию во Франции! Я про это ничего не знаю, не читывал, ну а
верю, я могу это понять — он сожрёт!
Николай же Павлович радовался тому, что задавил гидру
революции не только
в Польше, но и во всей Европе, и гордился тем, что он не нарушил заветов русского самодержавия и для блага русского народа удержал Польшу во власти России. И люди
в звездах и золоченых мундирах так восхваляли его за это, что он искренно
верил, что он великий человек и что жизнь его была великим благом для человечества и особенно для русских людей, на развращение и одурение которых были бессознательно направлены все его силы.
Борька был сын мелкого, разорившегося помещика, но
революцию любил. Потерял он от нее немного, а
в себя
верил крепко,
верил, что сам сумеет проложить себе
в жизнь дорогу. Любил он
революцию за то, что она все сдвинула со своих мест, что открывала головокружительные возможности к творчеству нового.
Я уже сказал это прежде. Не следует слепо
верить в будущее; каждый зародыш имеет право на развитие, но не каждый развивается. Будущее России зависит не от нее одной. Оно связано с будущим Европы. Кто может предсказать судьбу славянского мира
в случае, если реакция и абсолютизм окончательно победят
революцию в Европе?
Но ум человеческий не только отказывается
верить в это объяснение; но прямо говорит, что прием объяснения не верен, потому что при этом объяснении слабейшее явление принимается за причину сильнейшего. Сумма людских произволов сделала и
революцию и Наполеона, и только сумма этих произволов терпела их и уничтожила.